Вы здесь

Массовое процветание. Как низовые инновации стали источником рабочих мест, новых возможностей и изменений

Массовое процветание. Как низовые инновации стали источником рабочих мест, новых возможностей и изменений

Когда я впервые увидел Лос-Анджелес, я понял, что никто еще не изобразил его так, как он выглядит на самом деле.

Дэвид Хокни

Что такого случилось в XIX веке, что стало причиной, из-за которой в некоторых странах — впервые в истории человечества — начался неограниченный рост заработной платы и все больше людей стало включаться в рыночную экономику, получая все большее удовлетворение от собственного труда? И почему многие из этих стран — на сегодняшний момент, чуть ли не все они — потеряли это в XX веке? В этой книге я намереваюсь разобраться, как было завоевано это редкостное процветание и как оно было утрачено.

Я предлагаю новый взгляд на преуспевание стран и народов. Процветание (flourishing) — это самый важный момент преуспевания (prosperity), и оно включает в себя увлеченность, готовность к риску, самовыражение и личностный рост. Доход может привести к процветанию, но сам по себе не является его формой. Человеческое процветание проистекает из опыта новизны: новых ситуаций, проблем, догадок и новых идей, которые можно развивать и которыми можно делиться. Точно так же преуспевание на национальном уровне, то есть массовое процветание, возникает благодаря широкому вовлечению людей в процессы инновации — придумывания, разработки и распространения новых методов и продуктов, то есть в процессы внутренней инновации, осуществляющейся на самых разных уровнях, вплоть до самого низа. Подобный динамизм может быть ограничен или ослаблен институтами, возникающими из несовершенного понимания или столкновения разных целей. Однако сами по себе институты не создают его. Всеобщий динамизм должен питаться правильными ценностями, не слишком растворяясь в других ценностях.

Признание того, что преуспевание людей зависит от размаха и глубины инновационной деятельности, чрезвычайно важно. Страны, не понимающие, чем определяется их преуспевание, обычно предпринимают шаги, за которые им приходится платить потерей динамизма. Америка, если судить по доступным данным, производит сегодня меньше инноваций, чем до 1970-х годов, и, соответственно, не обеспечивает высокой удовлетворенности трудом. Но участники экономики имеют право на то, чтобы их возможности достичь успеха или, как говорил Джон Ролз, самореализации, были сохранены, а не, наоборот, отняты у них. В прошлом столетии правительства пытались предоставлять безработным рабочие места, чтобы они вновь могли преуспеть. Сегодня же стоит куда более значительная задача: не допустить сокращения возможностей преуспевания для тех, кто уже имеет работу. Для этого понадобятся законодательные и нормативно-правовые инициативы, которые не будут иметь ничего общего со стимулированием «спроса» или «предложения». Нужны будут инициативы, основанные на понимании механизмов и установок, от которых зависит высокая инновационность. Но правительства, конечно, способны справиться с этой задачей. Некоторые из них начали расчищать дороги для инноваций еще два столетия назад. Когда я задумал написать эту книгу, я намеревался обсудить примерно такие идеи. Я считал, что главная проблема — чудовищное невежество.

Но через какое-то время я начал сознавать, что существует проблема другого рода — сопротивление современным ценностям и современной жизни. Ценности, поддержавшие преуспевание, шли вразрез с другими ценностями, мешавшими процветанию или обесценивавшими его. Преуспеванием пришлось в какой-то мере пожертвовать. Сегодня порой спрашивают о том, какой жизнью лучше всего жить и, следовательно, какое общество или экономика были бы наилучшими. В Америке раздаются призывы вернуться к традиционалистским целям, давно известным в Европе, — таким как большая социальная защищенность и общественная гармония, а также государственные инициативы, проводимые в национальных интересах. Именно эти ценности заставили многие страны Европы рассматривать государство сквозь призму традиционных средневековых концепций, то есть через своеобразную «оптику корпоративизма». Также раздаются призывы уделять больше внимания ценностям сообщества и семьи. И мало кто осознает, насколько ценной была современная жизнь с ее процветанием. В Америке и Европе нет больше понимания того, чем было процветание. В странах, где столетие назад, как во Франции эпохи «ревущих двадцатых», или даже полвека назад, как в Америке начала 1960-х, наблюдалась бурная общественная жизнь, не сохранилось памяти о всеобщем процветании. Все чаще процессы инноваций в масштабах страны — водоворот творчества, горячка планирования, страдания из-за закрытия проекта, не увенчавшегося успешным внедрением, — рассматриваются в качестве тягот, которые развивающиеся материалистические общества готовы были терпеть ради увеличения национального дохода и могущества, но теперь в этом нет необходимости. Эти процессы уже не считаются самой материей процветания, то есть перемен, вызовов, постоянного поиска оригинальности, открытий и смысла.

Эта книга — мой ответ на подобные тенденции, поэтому она представляет собой оценку процветания, которое являлось подлинным гуманистическим сокровищем современной эпохи. Это также призыв восстановить утраченное и не отбрасывать современные ценности, на которых зиждилось всеобщее преуспевание современных обществ. Сначала в книге излагается история преуспевания на Западе, то есть рассказывается о том, где и когда процветание было завоевано и в какой мере в разных странах оно было утрачено. В конце концов, наше понимание настоящего по большей части рождается из попыток собрать вместе некоторые фрагменты нашего прошлого. Но я также использую в своем исследовании современные данные по разным странам, позволяющие проводить сравнения.

В центре этой истории — процветание, которое возникло в XIX веке, сумев разбудить воображение и преобразить всю трудовую жизнь. Всеобщее процветание, вызванное увлекательной и трудной работой, пришло сначала в Британию и Америку, а потом в Германию и Францию. Постепенная эмансипация женщин и, если говорить об Америке, отмена рабства расширили возможности процветания. Создание новых методов и продуктов, составлявшее элемент этого процветания, также являлось частью более обширного экономического роста, который совпал с ним. Затем, в XX веке, процветание наконец сократилось, а рост спал.

Если следовать этой истории, развитие процветания — с начала 1820-х годов (в Британии) до 1960-х годов (в Америке) — было плодом повсеместно распространившихся эндогенных инноваций, то есть внедрения новых методов или товаров, возникавших благодаря идеям, которые рождались внутри национальной экономики. Каким-то образом экономикам этих стран-первопроходцев удалось достичь динамизма, то есть стремления и способности к эндогенным инновациям. Я называю их современными экономиками. Другие экономики выиграли от того, что последовали за современными, двигаясь в их фарватере. Это не классическая концепция Артура Шпитгофа или Йозефа Шумпетера, которые говорили о предпринимателях, бросающихся создавать «очевидные» инновации, подсказанные открытиями «ученых и мореплавателей». Современные экономики были не меркантилистскими обществами, а чем-то совершенно новым.

Для понимания современных экономик следует начать с современного понятия — оригинальных идей, рождающихся благодаря творческим способностям и основанных на уникальности частных знаний, информации и воображения каждого человека. Двигателем современных экономик были новые идеи широкого класса деловых людей, в большинстве своем безвестных, — изобретателей, предпринимателей, финансистов, продавцов и пользователей, испытывающих новые продукты. Креативность и сопутствующую ей неопределенность сумели словно через темное стекло разглядеть в 1920-1930-х годах первые экономисты современности — Фрэнк Найт, Джон Мейнард Кейнс и Фридрих Хайек.

Большая часть этой книги посвящена человеческому опыту, связанному с инновационным процессом, и тому процветанию, которое он приносит с собой. Гуманитарные блага инновации — самый важный продукт хорошо работающей современной экономики. Это интеллектуальные стимулы, проблемы, которые требуют решения, озарения и т. д. Я пытался передать ощущение богатейшего опыта труда и жизни, приобретаемого в подобной экономике. Когда я изучал всю эту обширную картину, я неожиданно для себя осознал, что никто еще не изображал современную экономику в подобном виде.

В моей теории динамизма как особого явления признается то, что ключевым элементом является множество экономических свобод, за которые мы должны благодарить нашу западную демократию. Также важны различные вспомогательные институты, которые возникли ради удовлетворения запросов бизнеса. Однако формирование экономической современности требовало не только наличия юридических прав вместе с механизмом правоприменения, не только различных коммерческих и финансовых институтов. В моей теории динамизма не отрицается то, что наука развивалась, однако процветание не связывается в ней напрямую с наукой. С моей точки зрения, источником динамизма современных экономик были установки и убеждения. В основном эндогенные инновации той или иной страны питаются именно культурой, защищающей и вдохновляющей индивидуальность, воображение, понимание и самовыражение.

Я показываю, что, когда экономика страны становится по большей части современной, она переходит от производства уже известных, заранее определенных товаров или услуг к изобретению и выработке идей о других вещах, которые можно было бы произвести, то есть идей о товарах или услугах, возможности производства или даже изобретения которых еще не известны. А когда экономика выпадает из современного состояния — по причине, например, уничтожения ее институтов или норм, нагромождения проблем или же противодействия противников, — поток идей, текущих через нее, ослабевает. В зависимости от того, в каком именно направлении движется экономика — к современному состоянию или традиционному, ткань трудовой жизни претерпевает глубокие изменения.

Итак, история Запада, излагаемая здесь, определяется одним центральным противоборством. Это не борьба капитализма с социализмом, поскольку частная собственность в Европе достигла американского уровня несколько десятилетий назад. Это и не трения между католицизмом и протестантизмом. Главное противоборство — между современными и традиционными или консервативными ценностями. Культурная революция, начавшаяся с гуманизма Ренессанса и Просвещения, а закончившаяся экзистенциалистской философией, сумела собрать новый комплекс ценностей — современных ценностей, среди которых реализация творческих способностей, исследование, личностный рост, — все эти ценности стали считаться самостоятельными. Они-то и вдохнули жизнь в зарождавшиеся в Британии и Америке современные экономики. В XVIII веке они, конечно, способствовали формированию современной демократии, а в XIX веке породили современные экономики. Это были первые экономики динамизма. Эта культурная революция создала современные общества и в странах континентальной Европы — они стали достаточно современными для демократии. Однако социальные противоречия, порожденные в этих странах новыми современными экономиками, стали угрозой традициям. А традиционные ценности, заставлявшие ставить сообщество и государство выше индивида, а защиту от отставания — выше возможности вырваться вперед, были настолько сильны, что, в целом, немногие современные экономики сумели здесь развиться. Там, где они вторгались вглубь территории или же грозили набегом, государство силой подчиняло их себе (как в межвоенные годы) или же ограничивало в возможностях (после войны).

Многие авторы указывают на то, что они потратили много сил, стараясь освободиться от общепринятых мнений, и мне тоже пришлось выбираться из леса неудачных описаний и бесполезных теорий, чтобы научиться говорить о современной экономике, ее создании и ее ценностях. Существовала классическая формулировка Шумпетера, согласно которой инновации вызывались только внешними открытиями, а также неошумпетерианская поправка, гласившая, что инновации можно ускорить, стимулируя научные исследования. Два этих взгляда предполагали давно известный вывод: современное общество могло бы обойтись и без современной экономики. (Неудивительно, что Шумпетер считал, что у социализма есть будущее.) Существовала также концепция Адама Смита, согласно которой «благосостояние» людей вытекает исключительно из потребления и досуга, а потому именно на эти цели направлена вся их деловая жизнь, а не на сам опыт, формируемый этой жизнью. Была еще и неоклассическая экономическая теория благосостояния Кейнса, согласно которой провалы и колебания — главные современные беды, с которыми надо бороться, поскольку у их причин, то есть разнообразных авантюр и инициатив, нет никакой человеческой ценности. За этой теорией последовала нео-неоклассическая концепция, господствующая сегодня в бизнес-школах: она гласит, что бизнес сводится к оценке рисков и контролю издержек, а не к многозначности, неопределенности, исследованию или стратегическому видению. Существовала, наконец, и Панглоссова точка зрения, согласно которой институты той или иной страны — вообще не проблема, поскольку социальная эволюция производит наиболее востребованные институты и у каждой страны та культура, которая больше всего ей подходит.

Если данной книге удалось приблизиться к истине, значит все эти идеи былых времен неверны и вредны.

Много страниц в книге уделяется красочным описаниям опыта, появившегося в современной экономике у ее участников. В конце концов, именно он стал чудом современной эпохи. Однако эта дань уважения опыту вызывает вопрос: как выглядит современная жизнь, ставшая возможной благодаря современным экономикам, в сравнении с другими способами жизни? В предпоследней главе я утверждаю, что процветание как самый главный продукт современной экономики во многом созвучно античному понятию хорошей жизни[1], о котором было написано немало трактатов. Хорошая жизнь требует с одной стороны интеллектуального роста, который приходит с активным участием в делах мира, и с другой нравственного роста, который возможен, только если творить и заниматься исследованиями в условиях значительной неопределенности. Современная жизнь, устроенная современными экономиками, служит великолепным примером понятия хорошей жизни. Это шаг в направлении оправдания хорошо работающей современной экономики. Она может послужить хорошей жизни.

Однако оправдание такой экономики должно ответить на некоторые возражения. Экономика, сама структура которой обещает хорошую жизнь, причем всем участникам, не может считаться справедливой, если она периодически приводила к несправедливостям или же обеспечивала хорошую жизнь, но методами, представляющимися нам несправедливыми. Малообеспеченные и, по сути, все участники — от рабочих, теряющих рабочие места, до предпринимателей с разорившимися компаниями и семей, чьему благосостоянию был нанесен серьезный урон, — страдают, когда развитие современной экономики в новом направлении оказывается непродуманным или же весьма близким к мошенничеству, примером чему может быть бум на рынке жилой недвижимости, возникший в последнее десятилетие. Правительства не справляются с таким распределением благ современной экономики, среди которых главным выступает хорошая жизнь, которое было бы максимально выгодно малообеспеченным. (Но это, возможно, в большей степени вина правительства, а не современной экономики.)

В последней главе намечена концепция экономического устройства, которое является современным и при этом справедливым, поскольку оно стремится предоставить наилучшие условия для хорошей жизни тем участникам, чьи таланты и личная история ставят их в менее выгодное по сравнению с другими положение. Я показываю, что хорошо работающей экономикой современного типа можно управлять, не нарушая известных нам принципов экономической справедливости, таких как забота о малообеспеченных и обделенных. Если все стремятся к хорошей жизни, значит, чтобы жить такой жизнью, можно пойти на риск серьезных перемен и потрясений. Я также добавляю, что современная и при этом справедливо функционирующая экономика будет в широком спектре условий предпочтительнее справедливой традиционной экономики, то есть экономики, основанной на традиционных ценностях. Но что, если у некоторых участников традиционные ценности? В этом введении нельзя ответить на все вопросы. Но одно должно быть ясно: те жители страны, которые хотят свою собственную экономику, основанную на традиционалистских ценностях, должны иметь полное право создать ее. Однако у тех, кто стремится к хорошей жизни, есть право свободно трудиться в современной экономике, то есть не быть ограниченным традиционалистской экономикой, лишенной изменений, вызовов, оригинальности и открытий.

Может показаться парадоксальным то, что страна может одобрять или даже специально развивать, повышая эффективность, такую экономику, в которой будущее неизвестно и непознаваемо, экономику, чреватую огромными провалами, потрясениями и злоупотреблениями, из-за которых люди чувствуют себя «брошенными на произвол судьбы» или даже «уничтоженными». Однако удовлетворение, получаемое от новых идей, волнение перед лицом вызова, ощущение, что идешь своей собственной дорогой, и радость оттого, что сумел превзойти себя, то есть, говоря вкратце, хорошая жизнь, требуют именно этого.

Страницы


В нашей электронной онлайн библиотеке вы можете бесплатно и без регистрации прочитать «Массовое процветание. Как низовые инновации стали источником рабочих мест, новых возможностей и изменений» автора Фелпс Эдмунд на телефоне, андроиде, айфоне, айпаде. Сейчас вы находитесь в разделе „Предисловие“ на странице 1. Приятного чтения.